Люди, які створюють новини: Мария Малевская о работе военного корреспондента

Накануне Дня работников радио, телевидения и связи, который отмечается 16 ноября, редакции телемарафона Єдині новини объявили о запуске совместного спецпроекта Люди, які створюють новини.

Инициатива призвана раскрыть закулисные круглосуточные вещания и познакомить украинцев с теми, кто держит информационный щит страны в условиях полномасштабной войны: журналистами, операторами, редакторами, ведущими, режиссерами, продюсерами и техническими специалистами.

Интервью Марии Малевской, военной корреспондентки Вікна-новини — читайте на Фактах ICTV.

Быть свидетелем истории

— Вы работаете на Вікнах с 2008 года, а войну освещаете еще с 2014-го. Как за это время поменялось ваше понимание профессии журналиста? Стал ли другим смысл работы после начала полномасштабного вторжения?

— Как и большинство украинцев, я не понимала серьезности происходящего. Даже работая на фронте. Даже утром 24 февраля, когда мы, отсняв первые поврежденные российскими обстрелами жилые дома Харькова, поехали в сторону КПВВ Гоптивка на границе с РФ — посмотреть, что там. Здесь я бьюсь головой о стол от собственной тупости, но рассказываю это для понимания, насколько я не осознавала серьезности, даже когда уже началось полномасштабное вторжение. Нечего и говорить о годах с 2014 по 2022 год.

Днем 24 февраля мы включались в прямой эфир из кольцевой Харькова на Северной Салтовке: приехав к этим прописным буквам Харьков мы увидели там подбитую российскую МТЛБ и рядом с ней — 4 тела россиян. Одно из них было женское. Рядом были разбросаны российские сухпаи, документы, военники. Я поговорила с нацгвардейцами, которые были рядом, и уже через несколько минут показывала это на всю страну, без понятного заранее текста — я просто комментировала все, что видела. Я посмотрела на дорогу, это выезд из Харькова, и увидела расстрелянную Ниву, рядом лежало тело мужчины, стояла женщина – люди пытались уехать из города.

После этого включения мне позвонила редактор, которая в этот момент была в эфирной, она плакала. Сказала, что осознала, что происходит только после нашего включения. После этих ее слов, кажется, осознала и я: это была российская техника с уже входившими в Харьков оккупантами, но их удалось остановить. В этот момент все, что я снимала на фронте предыдущие годы, словно грохнуло и перевернулось во мне.

Я поняла, что все снятые нами кадры, включая съемки разведений войск, например, это документирование преступления против миллионов людей. Самое страшное преступление. Какое россияне будут пытаться скрыть — как они уже через несколько дней будут делать в моем родном Мариуполе: перебивая вышки мобильной связи, объявляя охоту на Мстислава Чернова и его команду, а потом рассказывая, что на кадрах рожениц Чернова и Малолетки — актрисы.

Наша миссия, поняла я тогда, — не дать россиянам скрыть ни один из эпизодов этого огромного преступления. Не дать им обмануть весь мир и сказать, что жертва сама виновата. Что, в принципе, как мы видим сейчас, в конце 2026 года и происходит.

— Вы родом из Мариуполя, многие годы живете и работаете в Харькове. Война коснулась не только ваших героев, но и лично вас. Бывают ли моменты, когда особенно сложно быть журналисткой и рассказывать историю, которая в то же время является частью вашей жизни? Или, наоборот, такая призма и делает ваши материалы особенными?

Труднее всего эмоционально за все годы моей работы мне было работать в марте 2022. Связи с родителями не было, я каждую свободную минуту, между выездами на обстрелы Харькова, читала и смотрела мариупольские локальные паблики, группы — все, что могла найти, была на связи с несколькими воинами, которые впоследствии попадут в плен. К тому же один из них успел отправить мне первые кадры разбомбленного драмтеатра.

Всю информацию, которую я находила, я писала нам на эфир. Заканчивала писать отснятые в Харькове репортажи, садилась за тексты о Мариуполе. Мне было важно, чтобы информация о моем городе была в новостях. Я все равно не вылезала из тех пабликов и искала хоть какую-нибудь информацию о своих.

Видела там короткие видео или фото мест детства – например, 5-этажки, в которой была моя музыкальная школа, а рядом – продуктовый, куда, я знаю, постоянно ходила моя мама. Я видела их почерневшими, выгоревшими, вытирала слезы, писала очередное смс маме (вдруг как-нибудь пробьется связь?) и отправляла это видео на эфир, обновив текст тем, что очередной зеленый коридор сегодня снова не состоялся.

Каждому украинскому журналисту и журналистке сегодня приходится писать и снимать, вытирая слезы: принцип быть сторонним наблюдателем работает плохо, потому что мы, как и все украинцы, теряем дом, ждем своих из плена, хороним друзей, убираем мусор после обстрелов.

— За годы работы вы встретили сотни людей и стали свидетелем многих исторических событий. Есть ли репортаж или встреча с героем, навсегда оставшимся с вами? Может быть, история, после которой вы особенно остро почувствовали, зачем делаете эту работу?

— Когда мы записали интервью с героем первой в мире воздушной эвакуации раненого с поля боя, я подумала: Все, теперь можно и на пенсию. Ну, или в декрет. Шучу, но не думаю, что за много лет работы и тысячи интервью слышали что-то более драматическое, более героическое, что-то, более точно описывающее слово братство, слово ужас слово сила.

То, что остается за кадром

— Зритель видит готовый двухминутный сюжет или прямое включение с места происшествия. А как действительно выглядит работа военной корреспондентки? Что должно произойти с момента, когда вы узнаете о событии, до появления материала в эфире?

— Большая часть работы на фронте — это работа, подготовительная. Запросы, согласования, разработка тем, договориться, договориться еще раз, иметь контакт и хорошие отношения с подразделениями, чтобы речь шла о доверии. И большая часть работы – после. Соглашение-пересогласование, чтобы не засветить лишнего, но и отстоять иногда публикацию, например, факта, сколько дней боец ​​пробыл на позициях. Ведь командирам часто не хочется, чтобы эта информация была обнародована. Армия — срез общества, там есть разные люди. С советской закалкой и нет, с современным подходом и с безразличием. Как и в любой профессии.

Сейчас наша работа усложнена еще и развитием технологий и расширением килл-зоны: в большинстве своем, чтобы снять качественный 3-минутный репортаж с фронта, мы должны потратить сутки и больше. Заезды и выезды на позиции сейчас – самое сложное.

— Что в вашей повседневной работе остается абсолютно невидимым для зрителей? Какие трудности или решения, кажущиеся незаметными, на самом деле требуют больше усилий?

— Я бы сказала, что больше всего усилий требует именно эмоциональное состояние. Нетрудно бодрствовать сутки, мерзнуть или потеть, идти пешком 25 км, прятаться от дронов. Нет, тяжело, конечно. Но для меня гораздо труднее потом приводить в чувство нервную систему. После дня работы в Белозерском, когда все небо — в дронах, и ты убегаешь от одного, а сзади летит другой — мне еще долго мерцало в ушах это жужжание. Даже когда мы уже приехали на нашу съемную квартиру и сидели в тишине.

Не буду врать: я замечаю, как истощается моя нервная система, как все меньше становится ресурса. На самом деле больше всего усилий, чтобы прожить то, что ты услышал от людей, пострадавших на обстреле, от только что потерявших собрата армейцев, от раненых, которым пришлось отрезать себе ногу. Какая бы я ни была опытная и устойчивая, и как бы ни говорила себе не пропускать все сквозь себя, это невозможно.

Когда-то в 2022 году мы снимали перегрузки с вагонов-рефрижераторов тел окупантов — для обмена. Это делали представители ГСЧС вместе с военными. Это продолжалось много часов, там было много черного юмора — так психика людей защищается от ужаса, который происходит. Если серьезно и адекватно оценивать этот процесс, у тебя просто поедет крыша. И вот, мы отработали эту съемку, от одежды и обуви была страшная вонь еще долго, мы сели в автомобиль, и Саша сказал: Господи, русские превратили нас в каких-то животных.

Я приехала домой, отписала сюжет, отправила, пошла в ванную умыться, села на пол и долго плакала, повторяя и осознавая эту фразу: Они превратили нас в животных.

— Телевизионные новости — это всегда командная работа. Вы уже много лет работаете вместе с оператором Александром Бринзой. Насколько важно доверие и понимание друг друга во время работы в опасных условиях? Были ли ситуации, когда именно слаженность команды помогла вам справиться с особо сложной задачей?

– Александр – моя самая главная опора и поддержка. Понимать друг друга с полувзгляда давно пройденный этап. У него есть уникальная черта: он может нервничать, свирепствовать и беспокоиться о каких-то мелочах, но в действительно кризисных и опасных ситуациях он максимально собран, холоден, без паники и лишних нервов. Он все время развивается, учится, овладевает чем-то новым, и это не дает и мне стоять на месте.

— Работа военного корреспондента — постоянный баланс между необходимостью показать правду, безопасностью людей и журналистской этикой. Какие профессиональные принципы вы никогда не нарушите, даже если речь идет о чрезвычайно важной новости, которую нужно сообщить срочно?

— Стараюсь приучить себя к мысли, что никто не робот, и мы все ошибаемся. Важна реакция на ошибку. Я очень боюсь, чтобы родные кого-то из погибших не узнали об этой смерти от меня из телевизора. Это самый большой страх.

Новости, доверие и ответственность

— За годы вашей работы кардинально изменились и технологии, и способы потребления новостей. А как изменилась сама работа журналиста? Что сегодня стало проще, а что, наоборот, гораздо сложнее?

— Ох, я так давно работаю, что застала еще время, когда утро журналиста начиналось с обзвона оперативки, то есть звонков в ГСЧС, скорую, полицию и т.д. с вопросом: что произошло за ночь? Теперь этого делать не надо, все оперативные службы имеют свои тг-каналы, а паблики наперегонки публикуют видео, фото, слухи и фейки. Если раньше главной задачей было получить информацию, то теперь — скорее, отделить из той груды информации, что на нас сыпется круглосуточно, важное, интересное, и проверить все, что успели понаписать в соцсетях.

– Сегодня информация распространяется мгновенно, а социальные сети нередко сообщают о событих раньше традиционных медиа. В чем вы видите особую ценность профессиональной журналистики сейчас? Что именно дает зрителю журналист, лично работающий на месте происшествия?

— Что произошло — люди узнают днем ​​из пабликов. А вот как это произошло, действительно ли это произошло, и что об этом думает оппонент — в пабликах обычно не тратят на это время. Мне хочется думать, что во времена засилья ИИ, дипфейков и фейков в общем, когда уже даже опытные люди не всегда отличат ИИ от не ИИ, единственным выходом для людей будет доверить проверку информации профессионалам.

Сейчас разобраться в этом новом цифровом мире, с огромным потоком информации (человечество никогда не потребляло столько контента!) и цифрового мусора — крайне тяжело. Люди устанут от этого количества и от того, что не понимают, где нарисовано, а где — нет. И пойдут к профессиональным журналистам. Люди устанут от сгенерированных текстов, смонтированных по готовым шаблонам reels и пойдут к контенту, создаваемому автором.

— За годы работы вы видели Украину в разные моменты ее истории. Что дает вам силы продолжать рассказывать эти истории? И если бы нужно было одной фразой объяснить, ради чего вы каждый день делаете новости, что бы вы сказали?

– Не хочу говорить пафосных фраз о миссии. На самом деле, сил уже нет. Но как-то делаешь и все.

Фото: личный архив Марии Малевской